 |
А когда улыбка скользила по твоим ленивым устам, озаряявнезапной прелестью твое юное лицо, казалось, майский луч пробуждал к жизнивсе цветы и все травы трепещущей..
Знай я,кто он такой, стал бы я вас беспокоить, как вы думаете! - Ну да, - успокоительно отозвался инспектор. - Но, может быть, ..
- Никогда за всю свою жизнь я не попадал в такое положение.Такое... непристойное, оскорбительное. Я вынужден настаивать на каком-торазъяснении. - Он сердито отдувался и пыхтел...
Смотрите также:
Николай Тарасенко. Виртуальный литературно - мемориальный музей А. С. Грина
Большая советская энциклопедия
Краткие биографические сведения о членах семьи А. С. Грина
Мечта - могучая творящая сила (По повести-феерии А. Грина "Алые паруса")
Черты романтизма в одном из произведений русской литературы XX века
Вы читаете «По закону», страница 1 (прочитано 0%)
«Ветка омелы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
1
Наконец я приехал в Одессу. Этот огромный южный порт был, для моих
шестнадцати лет, - дверью мира, началом кругосветного плавания, к которому
я стремился, имея весьма смутные представления о морской жизни. Казалось
мне, что уже один вид корабля кладет начало какому-то бесконечному
приключению, серии романов и потрясающих событий, овеянных шумом волн. Вид
черной матросской ленты повергал меня в трепет, в восторженную зависть к
этим существам тропических стран (тропические страны для меня начинались
тогда от зоологического магазина на Дерибасовской, где за стеклом сидели
пестрые, как шуты, попугаи), все, встречаемые мной, моряки и, в
особенности, матросы в их странной, волнующей отблесками неведомого,
одежде, - были герои, гении, люди из волшебного круга далеких морей. Меня
пленяла фуражка без козырька с золотой надписью "Олег", "Саратов",
"Мария", "Блеск", "Гранвиль"... голубые полосы тельника под распахнутым
клином белой, как снег, голландки, красные и синие пояса с болтающимся
финским ножом или кривым греческим кинжальчиком с мозаичной рукояткой, я
присматривался, как к откровению, к неуклюжему низу расширенных длинных
брюк, к загорелым, прищуренным лицам, к простым черным, лакированным
табакеркам с картинкой на крышке, из которых эти, впущенные в морской рай,
безумно счастливые герои вынимали листики прозрачной папиросной бумаги,
скручивая ее с табаком так ловко и быстро, что я приходил в отчаяние.
Никогда не быть мне настоящим морским волком! Я даже не знал, удастся ли
поступить мне на пароход.
Довольно сказать вам, что я приехал в Одессу из Вятки. Контраст был
громаден! Я проводил дни на улицах, рассматривая витрины или бродя в
порту, где, на каждом шагу, открывал Америку. Здесь бился пульс мира. Горы
угля, рев гудков и сирен, заставляющий плакать мое сердце зовом в Америку
и Китай, Австралию и Японию, - по океанам, по проливам, вокруг мыса Доброй
Надежды! Вот когда география совершила злое дело. Я рылся в материках, как
в щепках, но даже простой угольный пароход отвергал мои предложения, не
говоря уже о гигантах Добровольного флота или изящных великанах Русского
общества. Было лето, стояла удушливая жара, но, в пыли и зное, обливаясь
потом, выхаживал я каждый день молы, останавливаясь перед вновь прибывшими
пароходами и, после колебания, взбирался на палубу по трапу, сотрясаемому
шагами грузчиков. Обычно у трюма, извергающего груз под грохот лебедки,
под отчаянный крик турка: "Вира!" или "Майна!", торчала фигура старшего
помощника с накладными в руках, и он, выслушав мой вопрос: "Нет ли
вакансии", - рассеянно отвечал: - "Нет".
Тем временем:
...
Врачом не был. Впрочем неправда - был врачом. В 17-м году после
революции выбрали меня солдаты старшим врачом, хотя я командовал тогда
батальоном. А произошло это
оттого, что старший врач полка как-то скуповато давал солдатам отпуска
по болезни.
Я показался им сговорчивей. Я не смеюсь. Я говорю серьезно.
А вот сухонькая таблица моих событий:
арестован -- 6 раз,
к смерти приговорен -- 1 раз,
ранен -- 3 раза,
самоубийством кончал -- 2 раза,
били меня -- 3 раза.
Все это происходило не из авантюризма, а "просто так" - не везло.
Нынче же я заработал себе порок сердца и потому-то, наверное, стал
писателем. Иначе -- я был бы еще летчиком.
Вот и все.
Да, чуть не забыл: книгу я написал. Рассказы -- "Разнотык" (не
напечатал: может быть, напечатаю часть). Другая книга моя -- "Рассказы
Назара Ильича, господина
Синебрюхова" -- в продаже. Продается она, я думаю, в Пищевом Тресте,
ибо в окнах книжных лавок я ее не видел.
А разошлась эта книга в двух экземплярах. Одну книжку купила -- добрый
человек Зоя Гацкевич, другую, наверное, -- Могилянский. Для рецензии. Третью
книжку хотел купить Губер, но раздумал.
Кончаю.
Из современных писателей могу читать только себя и Луначарского.
Из современных поэтов, мне, дорогая редакция, больше всего нравятся
Оленька Зив
и Нельдихен...
ресурс Грин Александр Степанович
