 |
sp; ..
Если Скури справится со своими обязанностями, ему покрайней мере обеспечена прибавка к зарплате, а если Бог того пожелает, егомогут назначить комиссаром поли..
Плату с жильцов она взимала самолично.Полагаю, что она и хозяйство вела сама, одевалась скромно, зато носила направой ..
Смотрите также:
Жизнь и творчество Александра Грина
Краткие биографические сведения о членах семьи А. С. Грина
Большая советская энциклопедия
Мечта - могучая творящая сила (По повести-феерии А. Грина "Алые паруса")
Черты романтизма в одном из произведений русской литературы XX века
Вы читаете «Ерошка», страница 1 (прочитано 0%)
«Слепой Дей Канет», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Состязание в Лиссе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Белый шар», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Слабость Даниэля Хортона», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Баталист Шуан», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Судьба, взятая за рога», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Таинственная пластинка», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Возвращенный ад», закладка на странице 10 (прочитано 43%)
«Гранька и его сын», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
I
Ерошка ходил всегда в длинной рубахе без пояса и считался мужиком
слабоумным, лядащим. Вихры рыжих волос, смешно торчавших из-под маленького,
приплюснутого картуза, придавали его одутловатому, веснушчатому лицу
выражение постоянного беспокойства и нетерпения. Глаза у него были голубые,
загнанные, а бородка белесоватая и остроконечная.
Впрочем, особенно его не трогали и, если когда дразнили - то так,
мимоходом, скорее по привычке, без того особенного, злобного упорства, каким
отличается русский человек. Даже прозвище Ерошки было "блажной", а не
"чудной". Ерошка не задумывался. Капризы его были не сложны и заключались, с
одной стороны, в какой-то необыкновенно длинной и хитрой дудке, сделанной им
самим; с другой - в любви к скандалам и происшествиям. Удивительно, что сам
он был нрава смирного, но страшно любил смотреть всякую драку, буйство, даже
грызню собак. О драках он мог говорить долго и обстоятельно, размахивая
руками и захлебываясь от восторга.
- Ка-эк двинет! Ка-эк двинет, братец ты мой! - говорил он, прищелкивая
языком. - Зуб выхлеснул, - добавлял он, помолчав. - Скулу всю разворотил!
Разговор переходил на другое; о драке уже забывалось, но вдруг Ерошка
вставлял, снова и неожиданно:
- Себе лоб раскровянил!
На дудке он играл больше весной, забравшись куда-нибудь в огород, между
кучей сухого навоза и кустом репейника. Сидел на корточках, свистел заунывно
и нескладно, часто останавливаясь и прислушиваясь к тихим вечерним
отголоскам, полным мирной грусти и жалобы. Бежали мальчишки, покрикивая:
- Ерошка-дергач!
Он, вероятно, не слыхал их. Случалось, что какой-нибудь, особенно
назойливый парень, перегнувшись через изгородь и ухарски заломив шапку,
начинал подвывать пьяным голосом, но и тогда Ерошка ограничивался одним
кратким замечанием:
- Будя забор подпирать! Брысь, нечистая!
II
Хозяйство у Ерошки было маленькое, нищенское. Но когда умерла жена,
один сын ушел на заработки, а другой в солдаты, Ерошка не голодал и даже
изредка пьянствовал. Жила с ним еще одна девочка, сирота; ей было тринадцать
лет и звали ее Пашей.
Когда Ивана брали на службу, - Ерошка плакал, ставил свечи угодникам.
Более всего он был огорчен тем, что не успел женить сына и теперь оставался
без работников, что было тяжело, особенно летом. Со службы Иван писал часто
и слезливо, просил денег, а однажды сообщил, что произведен в унтеры и имеет
две нашивки. Это было написано его собственным, ужасным почерком на
открытке, изображавшей какого-то великолепного гвардейца в ярком, цветном
мундире, с красными погонами и белым околышем.
Тем временем:
... Так
стояли они - мальчик, ребенок еще, который проживет свою жизнь в тех же
местах, что дед его, и неприхотливей деда, и тоже оставит по себе
наследников, - и старик, чьи деды владели этой землей задолго до прихода
белых, а теперь исчезли с ее лика со всем своим родом и племенем, и только в
этом человеке иной расы и бывшем невольнике течет еще их кровь и дотеКаст до
конца своего чуждого и безвозвратного пути, - пути тщетного, ибо детей у
Сэма Фазерса нет.
Отец его был Иккемотуббе, переименовавший себя в Дума {4}. Сэм
рассказывал мальчику, как Иккемотуббе, сын сестры старого Иссетибехи, вождя
племени чикасо {5}, юношей покинул дом, уехал в Новый Орлеан и через семь
лет вернулся с дружком-французом (таким же, должно быть, непокорным
отпрыском боковой ветви рода), который титуловал себя шевалье Сёр-Блонд де
Витри, а своего индейского побратима - уже заранее - Ви Нотте, то есть
вождем. Рассказывал, как Дуум вернулся домой в золотогалунном кафтане и
треуголке и привез на четверть белую рабыню, беременную Сэмом, корзину щенят
месячного возраста и золотую табакерку со светлым порошком вроде сахарной
пудры. Как на пристани, на Большой Реке, Дуума встретили трое-четверо
товарищей его удалой юности и как, поблескивая в дымном свете факела золотым
шитьем треуголки и кафтана, Дуум присел на корточки в береговой грязи,
извлек из корзины щеночка, дал подержать, сыпнул щенку на язычок щепоть
пудры, и щенок издох - державший не успел и отбросить его от себя. Как Дуум
прибыл в родное селение, где вождем был уже сын покойного Иссетибехи, тучный
Мокетуббе, и как наутро внезапно умер восьмилетний сын вождя, а днем, в
присутствии Мокетуббе и при всем Народе (Сэм называл свое племя Народом)
Дуум сыпнул пудры еще одному щенку, и Мокетуббе сложил с себя власть, и Дуум
и впрямь стал - по слову француза - вождем...
ресурс Грин Александр Степанович
