 |
- Я начну считать с пяти. Начинаю! Пять, четыре, три, два, один. Огонь! Земля немного вздрогнула и в возду..
Мой друг с живым интересом выслушал эту длинную горячую речь, каждоеположение которой подкреплялось энергичным ударом мускулистой руки поколену...
Она была написана на очень старом египетском, много старее луврских папирусов. Только в Британском музее я видел такие же письмена...
Смотрите также:
Жизнь и творчество Александра Грина
Краткие биографические сведения о членах семьи А. С. Грина
Николай Тарасенко. Виртуальный литературно - мемориальный музей А. С. Грина
Большая советская энциклопедия
Мечта - могучая творящая сила (По повести-феерии А. Грина "Алые паруса")
Черты романтизма в одном из произведений русской литературы XX века
Вы читаете «Возвращенный ад», страница 10 (прочитано 43%)
«Слепой Дей Канет», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Состязание в Лиссе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Белый шар», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Слабость Даниэля Хортона», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Баталист Шуан», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Судьба, взятая за рога», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Таинственная пластинка», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Вдруг слезы брызнули из глаз Визи, - без стона, без резких движений она
закрыла лицо салфеткой и отошла, повернувшись спиною ко мне, - к окну. Я
очень удивился этому. Ничего не понимая и не чувствуя ничего, кроме
непонятности от перерыва в обеде, я спросил:
- Визи, это зачем?
Может быть, случайно тон моего голоса обманул ее. Она быстро подошла ко
мне, перестав плакать, но вздрагивая, как озябшая, придвинула стул рядом с
моим стулом и бережно, но крепко обняла меня, прильнув щекою к моей щеке.
Теперь я не мог продолжать есть суп, но стеснялся пошевелиться. Терпеливо и
злобно слушал я быстрые слова Визи:
- Галь, я плачу оттого, что ты так долго, так тяжко страдал; ты был без
сознания, на волоске от смерти, и я вспомнила весь свой страх, долгий страх
целого месяца. Я вспомнила, как ты рассказывал мне про маленького лунного
жителя. Ты мне доказывал, что есть такой... и описал подробно: толстенький,
на голове пух, дна вершка ростом... и кашляет... О Галь, я думала, что
никогда больше ты не расскажешь мне ничего такого! Зачем ты сердишься на
меня? Ты хочешь вернуться? Но ведь в Хераме тихо и хорошо. Галь! Что с
тобой?
Я тихо освободился от рук Визи. Положительно женщина эта держала меня в
странном и злостном недоумении.
- Лунный житель - сказка, - внушительно пояснил я. Затем думал, думал и
наконец догадался: - "Визи думает, что я себя плохо чувствую". - Эх, Визи, -
сказал я, - мне теперь так славно живется, как никогда! Я написал статейку,
деньги получил! Вот деньги!
- О чем статью и куда?
Я сказал - куда и прибавил: - "О снеге".
Визи доверчиво кивнула. Вероятно, она ждала, что я заговорю как раньше,
- серьезно и дружески. Но здесь прислуга внесла "тележки", и я ревностно
принялся за них. Мы молчали. Визи не ела; подымая глаза, я встречался с ее
нервно-спокойным взглядом, от которого мне, как от допроса, хотелось
скрыться. Я был совершенно равнодушен к ее присутствию. Казалось, ничто было
не в силах нарушить мое безграничное счастливое равновесие. Слезы и тоска
Визи лишь на мгновение коснулись его и только затем, чтобы сделать более
нерушимым - силой контраста - то непередаваемое довольство, в какое
погруженный по уши сидел я за сверкающим белым столом перед
ароматически-дымящимися кушаньями, в комнате высокой, светлой и теплой, как
нагретая у отмели солнцем вода. Кончив есть, я посмотрел на Визи, снова
нашел ее приятной для зрения, затем встал и поцеловал в губы так, как целует
нетерпеливый муж. Она просияла (я видел каким светом блеснули ее глаза), но,
встав, подошла к столику и, шутливо подняв над головой склянку с лекарством
(которое я изредка еще принимал), лукаво произнесла:
- Две ложки после обеда.
Тем временем:
... В те поры прославился чудесами некий новый доктор, невропатолог, доцент Шпитц; этот Шпитц специализировался на излечении подавленных представлений. Он, видите ли, утверждал, что почти у каждого человека сохраняются в подсознании самые разные кошмары, или воспоминания, или вожделения, которые он подавляет, потому что боится их; эти то подавленные представления и производят в нем нарушения, расстройства и всяческие нервные заболевания. И если знающий врач нащупает такое подавленное представление и вытащит его на свет божий, пациент почувствует облегчение, и все налаживается. Однако такой лекарь по методу психоанализа должен завоевать абсолютное доверие пациента, только тогда он сможет выудить из него сведения о чем угодно — например, о том, что ему снилось, что ему запало в память с детства и все прочее в том же роде. После чего доктор говорит: итак, дорогой мой, когда то с вами случилось то то и то то (обычно что нибудь очень постыдное), и это постоянно давило на ваше подсознание, — у нас это называется психической травмой. Теперь мы это вскрыли, и — эники, беники, чары мары фук! — вы здоровы. Вот, стало быть, и все колдовство. Однако следует признать, что этот доктор Шпитц и в самом деле творил чудеса. Вы не можете вообразить, сколько богачей страдает от подавленных представлений! Бедняков они обычно мучат реже. Короче, клиентура у Шпитца была отменная. Ну с, так вот — после того как у Гирке перебывали уже все светила медицинского мира, пригласили к нему доцента Шпитца; и Шпитц объявил, что это головокружение — явление чисто нервное, и он, Гуго Шпитц, берется избавить от него пациента. Хорошо. Только разговорить этого Гирке, господа, оказалось совсем нелегко, — о чем бы ни спрашивал его Шпитц, больной едва цедил сквозь зубы, потом умолк, а под конец просто велел выставить доктора за дверь. Шпитц был в отчаянии: подумать только, пациент с таким положением, да это вопрос престижа! К тому же это был исключительно интересный и трудный случай нервного заболевания...
ресурс Грин Александр Степанович
