 |
- Благодарствуйте! - промолвил Лотар. Шотландец рассмеялся: &..
Тэнер, правда, был богаче, иМаккарти сделался его арендатором, но они, по-видимому, оставались вприятельских отношениях. У Маккарти один сын, юноша восемнадцати л..
От этой мысли и отсладковатого запаха кофейного кольца на душе у Блейка стало веселее.Нелепо думать, что на тебя могут напасть на многолюдной улице...
Смотрите также:
Жизнь и творчество Александра Грина
Николай Тарасенко. Виртуальный литературно - мемориальный музей А. С. Грина
Маргарита Переслегина. Грин А. С.
Черты романтизма в одном из произведений русской литературы XX века
Мечта - могучая творящая сила (По повести-феерии А. Грина "Алые паруса")
Вы читаете «Ветка омелы», страница 5 (прочитано 100%)
«Слепой Дей Канет», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Состязание в Лиссе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Белый шар», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Напрасно он сосал какие-то лекарственные лепешки,
утешался крепким чаем и кофе, - нервы твердили одно: "Подавай виски!"
Особенно остро злостная потребность в вине сказывалась, когда он хотел
есть; тогда, казалось, дух захватило бы от блаженства глотнуть персиковой
или перцовки. В таких случаях Тергенс старался скорее наесться и непременно
вначале крепким, горячим супом, который обладал свойством временно обмануть
нервы, делая в желудке горячо, как от водки. Вообще заметил он, что при
всяком сильном желании выпить немедленная еда устраняет это желание, и
приучил себя есть как можно больше, чтобы желудок никогда не оставался
пустым.
Иногда, проходя мимо "Ветки омелы", Тергенс испытывал мучительно
вкусное сосание во внутренностях, особенно если из раскрытых дверей
доносились звуки стекла, но, вздохнув, начинал думать о горе и слезах
женщины, которая глубоко поверила наконец его обещанию.
Через месяц Тергенс уже перестал думать о выпивке. Это произошло
оттого, что он физически забыл услады страсти к питью. Однажды осенью,
поздно вечером, вернулся он домой, страшно уставший после сдачи годового
отчета; вошел в столовую и с удивлением увидел тщательно накрытый стол,
коробку рыбных консервов, копченый язык, прибор и стакан голубого стекла,
боясь верить, что последний, самый главный, предмет сервировки есть бутылка
виски, уже откупоренная. Катриона радушно поцеловала Тергенса, говоря:
- Ты, должно быть, очень устал, милый. В таких случаях можно немного
выпить. Рюмка не беда. Не сердись. Пусть это будет последний раз.
Как в памятную ночь обещания Катриона почувствовала, что Тергенс не
лжет, так Тергенс теперь почувствовал, что Катриона решительно и
мужественно испытывает его. Стало ему забавно и хорошо.
- Да, я выпью, пожалуй, - рассеянно сказал Тергенс. - Это ты хорошо
придумала.
Твердой рукой налил он полный стакан, взглянув на начинающую бледнеть
Катриону, поднес стакан к губам и, засмеявшись, бросил его в угол, облив
водкой рукав пиджака.
- Теперь уже нет соблазна, - сказал Тергенс. - Нет, честное слово,
нет. Пусть будет иногда скучно, вяло; даже пусть будет трудно жить и
работать; пусть хочется подчас трактирной романтики; но пусть будет чисто.
Я видел на кладбище ветку клена над могилой дедушки О'Коннора. Наступил ее
черед расти.
12 апреля 1929 г. Москва
ПРИМЕЧАНИЯ
Ветка омелы. Впервые - журнал "Красная нива", 1929, Э 21.
Крутиков Н.В. - юрист Союза писателей СССР.
Тем временем:
...
Задняя нога была сломана в двух местах, вокруг нее висела грязная тряпка. Я
вынул носовой платок и сделал, по мере возможности, перевязку.
На следующее утро мы поехали в город, но повернули обратно через два
дня, промокнув до костей от непрекращавшегося дождя. Мы продрогли, и у нас
зуб на зуб не попадал в этом промозглом холоде. Старый осел не выходил у
меня из головы все время; я отправился в парк прямо на своей кобыле, не дав
ей отдохнуть в конюшне. Осел все еще стоял на старом месте; он поднял
голову, когда увидел меня. Я спешился, подошел к нему и стал его гладить,
ласково приговаривая. Это мне было очень тяжело, потому что от него исходило
страшное зловоние; я прикусил себе губы, чтобы подавить тошноту. Я
наклонился и поднял его больную ногу: она была поражена гангреной, мясо
разложилось и издавало зловоние, гораздо более невыносимое, чем...
Этого я рассказывать не буду. Довольно, если я скажу, что я это
выдержал, и я знаю, чего мне это стоило. Старый осел смотрел мне в глаза, и
я понял, о чем он меня просит. Я вынул браунинг и нарвал пригоршню травы:
"Ешь", - сказал я ему. Однако бедное животное не могло уже больше есть. Оно
только смотрело на меня. Я приставил револьвер ему за ухо и спустил курок.
Выстрела не раздалось. Еще и еще раз, но выстрела не было. Револьвер давал
осечку, отсырел и заржавел в мокром кармане. Я обнял голову осла и обещал
ему снова прийти. Он посмотрел на меня большими измученными глазами, в
которых был написан страх: "Но придешь ли ты? Наверное ли придешь?"
Я вскочил в седло и хлестнул свою кобылу. В эту минуту с ветвей
ближайших деревьев снялись коршуны, сторожившие момент, когда их жертва
свалится, чтобы наброситься на нее, - они не ждут, чтобы она издохла. А
между тем они терпеливо ждут целые дни напролет и не теряют из виду больного
животного, пока оно наконец не свалится.
Животное падает, потом опять встает, дрожит перед тем ужасом, который
его ожидает, и снова падает; о, оно хорошо знает свою участь...
ресурс Грин Александр Степанович
